При изучении института прикосновенности к преступлению прежде всего следует признать существование двух ее видов: в широком и узком значении. В широком понимании это любая фактическая сопряжённость действий одного лица с преступным деянием другого лица; в узком – только такие вторичные, сопряженные с преступлением других лиц действия, которые прямо предусмотрены уголовным законом. Граница между ними непостоянна и менялась в различные исторические этапы.
В качестве отправной точки наших суждений приведём пример из судебной практики советского периода. Прудников и Харитонов первоначально были осуждены как соисполнители кражи государственного имущества, а Кандидатов - как их соучастник в форме пособничества. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР отменила ранее состоявшиеся судебные решения, в том числе изменив квалификацию действий Кандидатова на укрывательство, Харитонова – на соучастие в форме подстрекательства и пособничества, а Прудникова оставила единственным исполнителем. Причиной явилось неправильное определение в приговоре момента окончания хищения. По обстоятельствам дела Харитонов просил Прудникова украсть для него пряжу с фабрики, обещая в дальнейшем помощь в её сбыте. Прудников выполнил задуманное и указал Харитонову местонахождение похищенного – за забором фабрики, вплотную к новостройке, куда последний и направился. По дороге Харитонов встретил Кандидатова и предложил помочь донести до дома пряжу, сообщив, что она похищена. Кандидатов согласился и оказал содействие в переноске похищенного. Правильность принятого Верховным судом РСФСР решения очевидна и с современных позиций. Однако в настоящее время действия Кандидатова представляющие по своей сути традиционную прикосновенность к преступлению, не подпадали бы даже под ч. 2 ст. 316 УК РФ, поскольку заранее не обещанное укрывательство возможна только в отношении особо тяжких преступлений.
На наш взгляд, подобная «помощь» причиняет реальный вред общественным отношениям. Действительно, к моменту появления Кандидатова имущество уже изъято, хищение окончено, но дальнейшее перемещение чужого имущества подальше от охраняемой территории увеличивает риски окончательной утраты собственником своего имущества. Кандидатов своими действиями существенно затрудняет отыскание и возврат похищенного; опасность подобной помощи по сравнению с пособничеством снижена, поскольку она не было заранее обещана. С точки зрения предупредительных функций уголовного права важен не только сам факт нарушения субъективного права собственности, но и опасность повторения лицом подобного деяния. Между тем для потерпевшего неважно, утрачено ли имущество с помощью заранее обещанного сокрытия предмета или же лицо, прикосновенное к преступлению, сделало это без всякого обещания. С позиции гражданского права решающую роль имеют сам факт причинения вреда, а не его способы и личность причинителя.
Подобную ситуацию в условиях декриминализации предлагаем назвать прикосновенностью к преступлению в широком значении этого термина: действия, способствующие сокрытию преступника, следов преступления и т.п. в наличии имеются, но уголовной наказуемости они не влекут в связи с гуманизацией законодательства.
Для восстановления нарушенных общественных отношений в какой-то мере могут быть использованы системные свойства права. Так, сокрытие предметов, добытых преступным путем, можно было бы рассмотреть, как деликтное обязательство в соответствии со ст. 1080 ГК РФ, поскольку в этом случае имущество, которым неправомерно завладело одно лицо, утрачивается вследствие действий другого лица. Однако это будет, во-первых, расширительным толкованием нормы (что в гражданском праве допустимо, но в данной конкретной ситуации может повлечь массу возражений), а во-вторых нисколько не решит проблемы по иным действиям, входившим ранее в круг укрывательства. Да и задачи у гражданского права иные (о чем было указано выше).
Вместе с тем похожее решение выработано современной практикой по поводу находящегося на острие профилактической работы правоохранительных органов так называемого «дропперства» (поскольку данное слово не зафиксировано нормативными словарями, далее оно будет употребляться с удвоенной буквой «п», если иное написание не используется в цитируемом источнике). Судебными органами в приговорах слово «дроп» или «дропер» употребляется в отношении лица, которое открывает на своё имя банковские счета и передает их для использования третьим лицам, при этом не всегда зная о мошеннических действиях со стороны последних. При условии доказанности такого знания действия дропперов с недавнего времени стали квалифицироваться по ст. 187 УК РФ (в ред. от 24.06.2025). Можно ли назвать это прикосновенностью к преступлению?
В современной научной литературе рассматриваемое понятие сформулировано Р.Д. Шараповым как «совершение лицом умышленного преступления в связи с преступлением, совершенным другим лицом, но при отсутствии с ним причинно-следственной связи». При этом автор приводит открытый круг деяний, являющихся прикосновенностью к преступлению и имеющих признаки самостоятельного состава преступления. В эту схему на первый взгляд вполне укладывается и ст. 187 УК РФ в её нынешнем виде. Но отражает ли в полной мере этот состав преступления, объектом которого являются отношения в сфере законного оборота средств платежей, общественную опасность содействия мошеннику путем предоставления до момента окончания преступного деяния средств совершения преступления? К примеру, своей платежной карты.
В рассмотренном выше судебном деле имело место рассогласование действий лиц по времени, а здесь перед нами в наличии деяние двух и более лиц при очевидной взаимосвязи действий, направленных на достижение общественно опасного результата. Деятельность таких «попутчиков» на наш взгляд в большей мере напоминает институт соучастия, но констатация факта соучастия зависит от формы вины лиц, действующих совместно.
С учетом современных взглядов психологической науки на поведение человека А.И. Плотниковым поднят вопрос о выделении в законе из традиционного соучастия такого варианта взаимосвязи, как причастность к преступлению, характеризующейся отсутствием в ней совместности при одновременном наличии содействующей связи одного лица, совершающего преступление, с другим.
Ещё одна позиция по поводу пересмотра института соучастия, принадлежит А.П. Козлову, который в числе аргументов в пользу введения неосторожного соучастия в уголовный закон отмечал, что «каждый вменяемый человек (…), способен оценить свой вклад в преступный результат и при неосторожности. Ведь участник, помогая другому, действует с определенной целью в направлении какого-то желаемого результата, в то же время предвидит (преступное легкомыслие) либо должен и мог предвидеть (преступная небрежность) возможность наступления преступного результата, последовавшего от такой помощи и носящего побочный к его деятельности характер».
Более того, УК РФ содержит нормы, в которых квалифицирующий признак состава преступления «группа лиц» используется применительно к основному составу неосторожного преступления (к примеру, ч. 3 ст. 2631 УК РФ).
Что-то подобное, на наш взгляд, имеет место и относительно явления дропперства. В этом плане представляет интерес исследование А.В. Архипова, проанализировавшего практику квалификации действий дропперов по ст. 187 УК РФ как до изменений 2025 года, так и после них. Автор отмечает, что банковские счета открывались подсудимыми без намерения использовать их лично, исключительно с целью передачи за денежное вознаграждение иным лицам по предварительной договоренности. «При этом привлекаемое к ответственности лицо понимало, что использование другим лицом полученных им в банках электронные средства платежа в любом случае будет неправомерным, поскольку передача названных средств третьим лицам запрещена».
В юридической литературе по вопросу дропперства высказываются замечания о том, что «Совершенствование законодательства должно идти не по пути механического расширения уголовной ответственности, а через разграничение составов, уточнение доказательственных стандартов и настройку межведомственного обмена (…) Иначе вместо точной уголовно-правовой реакции получится широкая сетка подозрительности, плохо различающая преступника, обманутого подростка и неосторожного клиента».
Согласимся, что дроппер в большинстве случаев не осведомлён о конкретных обстоятельствах преступления, а для соучастия в нынешней редакции ст. 32 УК РФ закон категорически требует знания и понимания тем же пособником конкретной конечной цели действий исполнителя (что в реальной действительности преступникам для достижения результата вовсе не требуется).
В условиях исчерпанности уголовно-правовых возможностей активизировано воздействие на таких лиц гражданско-правовыми средствами. Так, по сообщению Генерального прокурора РФ в течение трёх лет надзорным ведомством выработана практика предъявления исков к дропперам, помогающим дистанционным мошенникам получать похищенные средства. Исковые требования по взысканию неосновательного обогащения удовлетворены судами на сумму свыше миллиарда рублей. Обратим внимание: в сообщении сделан акцент на то, что это является способом борьбы с преступностью (конкретно кибермошенничеством).
Потерпевшие нередко обращаются с подобными исками и самостоятельно. Вместе с тем судебная практика в обоих вариантах крайне нестабильна. Удовлетворяя иски о взыскании неосновательного обогащения на основании ст. 1102 ГК РФ, суды отмечают, что на ответчике как на владельце счета лежит обязанность по обеспечению сохранности личных банковских данных для исключения неправомерного использования посторонними лицами в противоправных целях принадлежащих ему банковских учетных записей как клиента банка для возможности совершения операций от его имени с денежными средствами. Отказ в удовлетворении исковых требований порой обосновывается тем, что ответчик не признан обвиняемым в рамках уголовного дела. Разноречивые позиции судьи объясняют тем, что они исходят из фактов, установленных по рассматриваемому лично ими делу, а выводы из решений иных судов по другим делам не учитываются, поскольку прецедент как источник права в Российской Федерации не предусмотрен.
Не беремся судить об истинности столь противоположных мнений – в каждом из приведённых аргументов имеется своя логика. Вместе с тем в научной литературе указывается на недопустимость смешения межотраслевых задач и нежелательность использования гражданского права не по назначению. К примеру, П.С. Федосеев, основываясь на том, что понятия неосновательное и незаконное не тождественны, отмечает: «институт обязательств, возникающих из неосновательного обогащения, носит частноправовой характер и не может отождествляться с ответственностью за приобретение имущества преступным путем, поскольку для прекращения такого рода незаконного владения применяются уголовно-процессуальные методы». Действительно, если речь идет о гражданском иске в уголовном судопроизводстве, то исходя из толкования п. 1 ст. 1064 ГК РФ, содержащегося в п. 5 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 13.10.2020 № 23 «О практике рассмотрения судами гражданского иска по уголовному делу», по общему правилу в качестве гражданского ответчика привлекается обвиняемый за исключением случаев, когда законом обязанность возмещения вреда возлагается на лицо, не являющееся причинителем вреда.
С учетом изложенного, сформулируем следующие основные выводы.
Прикосновенность к преступлению возможна в широком и узком (традиционном) смысле слова. В обоих случаях к ней следует отнести любые фактические деяния, хотя и связанные с преступлением, совершённым другим лицом, однако не обладающие признаками соучастия. Критерий различия только один – для традиционного понимания необходимо наличие самостоятельной криминализации деяний, связанных с предикатными. Гражданско-правовые средства в целях пресечения представляющих угрозу для общества, но некриминализованных деяний (к примеру разновидности дропперства, не подпадающие под ст. 187 УК РФ) могут быть использованы как вынужденная реакция на новые вызовы для поддержания стабильности общества.
Однако по своей сути они являются защитой субъективного права собственности отдельных материально пострадавших лиц, т.е. частных интересов. Между тем охраняемые уголовным законом общественные отношения не персонифицированы. Например, в отношениях собственности подлежит защите не столько субъективное право конкретного лица, сколько правомочия любого собственника, законного владельца и т.д. Более того, в реальной жизни возникают ситуации, когда «потерпевшего» от мошеннических действий собственника самого привлекают к уголовной ответственности наряду с лицом, посягающим на отношения собственности (например, при продаже ему под видом наркотического средства иного вещества – см. п. 16 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 15.06.2006 № 14 (в ред. от 16.05.2017) «О судебной практике по делам о преступлениях, связанных с наркотическими средствами, психотропными, сильнодействующими и ядовитыми веществами». В этом случае, как и в приведенном нами примере, уголовный закон охраняет публичные отношения, отражающие условия нормального функционирования института собственности. Наказание в таком случае имеет прежде всего штрафную (карательную), а не восстановительную функцию (см., например, п. 5 постановления Конституционного Суда РФ от 15.07.1999 № 11-П.
Устанавливая уголовную ответственность за неосторожное причинение вреда, законодатель учитывает его характер и размеры, определяющие тяжесть совершенного деяния, приводящую к появлению свойства общественной опасности. Учитывая это обстоятельство, мы предлагаем наряду с мерами гражданского-правового характера предусмотреть уголовную наказуемость неосторожного соучастия, если причинённый вред несет в себе достаточную для этого вида юридической ответственности общественную опасность.
Такое нововведение, конечно же, требует адаптации многих институтов Общей части уголовного права, например, стадий, соучастия, вины и т.п. Нам представляется, что такие изменения будут относительно безболезненными для существующих принципов уголовного права. Более того, законодатель уже встал на путь некоторой корректировки своего отношения к причинению вреда по неосторожности, в том числе имущественного. В советский период развития уголовного права существовали достаточно устойчивые позиции в доктрине, поддерживаемые законодателем, относительно возможности привлечения к уголовной ответственности за причинение имущественного ущерба по неосторожности (см., например, ст. 85 УК РСФСР 1961 года - нарушение правил безопасности движения и эксплуатации транспорта»). Эта позиция была первоначально поддержана законодателем и в процессе принятия ныне действующего уголовного закона Российской Федерации. Статья, предусматривающая ответственность за аналогичное транспортное преступление, включала в себя состав причинения имущественного ущерба по неосторожности (ч. 1 ст. 263 УК РФ). Через несколько лет в период резкой либерализации уголовного права норма была исключена Федеральным законом от 08.12.2003 № 162-ФЗ, однако время показало, что это решение не соответствует реалиям. Законодатель вернул уголовную ответственность за такого рода причинения вреда по неосторожности Федеральным законом от 27.07.2010 № 195-ФЗ.
Что же касается вины, то этот институт не требует коррекции применительно к причинению вреда при «неосторожном соучастии». Формулы преступного легкомыслия и небрежности, так же как и норма о невиновном причинении вреда, остаются прежними, Точно также и институт стадий не требует корректировки. Преступление, совершаемое по неосторожности, не имеет стадий приготовления и покушения. Изменения необходимо будет вносить в статьи о соучастии путем корректировки общего понятия соучастия, понятия пособничества и некоторых других статей. К слову, потребность изменения института соучастия и приведения в соответствие с ним норм Особенной части давно назрела и по другим причинам (см. ч. 3 и 4 ст. 263 УК РФ).