Правовое регулирование отношений между субъектами научной и (или) научно-технической деятельности, органами государственной власти и потребителями научной продукции осуществляется нормами Федерального закона от 23 августа 1996 г. № 127-ФЗ «О науке и государственной научно-технической политике». Наиболее действенной формой стимулирования поисковых исследований служит их финансирование через специализированные фонды.
В соответствии с ч. 1 ст. 3 Федерального закона от 2 ноября 2013 г. № 291-ФЗ целью деятельности Российского научного фонда (РНФ) является финансовая и организационная поддержка фундаментальных и поисковых исследований, опытно-конструкторских разработок, подготовки научных кадров и развития ведущих научных коллективов. Для её достижения РНФ проводит конкурсный отбор программ и проектов. Согласно п. 7 ст. 15.1 Федерального закона № 127-ФЗ фонды вправе самостоятельно устанавливать требования к содержанию, оформлению и представлению конкурсных заявок, а также к участникам отбора. Вместе с тем научные группы — коллективные участники конкурсов — не отвечают критериям субъектности гражданского оборота, закреплённым в п. 1 ст. 2 ГК РФ: автономии воли и имущественной самостоятельности. Ретроспективный анализ показывает, что аналогичные структуры в советский период именовались «временными творческими коллективами» (ВТК) и регулировались постановлением ГКНТ СССР, Госплана СССР, Госкомтруда СССР, Минфина СССР и ВЦСПС от 25 ноября 1987 г. № 440/11-33а «Об утверждении Положения о создании и обеспечении деятельности временных творческих коллективов по внедрению в народное хозяйство перспективных разработок новаторов». А. Л. Журавлев и Т.А. Нестик отмечают, что указанным Положением предусматривалось, что заказчик заключал с советом (правлением), организацией Всесоюзного общества изобретателей и рационализаторов (ВОИР) и научно-технических обществ (НТО) договор на выполнение исследований, разработок и других посреднических услуг; а уже указанные общества создавали ВТК для выполнения работ, предусмотренных этим договором, и заключали с ВТК договор подряда. В настоящее время ВТК фактически не запрещены, но и не наделены материально-правовой правосубъектностью: они не являются физическими, либо юридическими лицами. Таким образом, ВТК не может выступать в гражданском обороте в качестве самостоятельного субъекта в подрядных отношениях.
При этом, нормы главы 9.1 ГК РФ «Решения собраний» не относят ВТК и к гражданско-правовым сообществам, порядок принятия решения в котором, то есть формирование автономии воли установлен процедурой общего собрания. Относительно аспекта имущественной самостоятельности специальный закон обособляет возможность использования научного оборудования не только лицом, обладающим вещными правами на него, но и в отдельных случаях – создавать центры коллективного пользования научным оборудованием. Так, Е.Н. Горлова отмечает, что инфраструктура, обеспечивающая постоянное функционирование научных коллективов и осуществляемых ими проектов есть ключевой элемент функционирования поискового исследования («научной коллаборации»). Но подобного рода построения не отменяют принципа свободы договора для создания эффективного процесса управления организацией. В данной связи члены ВТК могут участвовать в гражданском обороте:
- по договору подряда (ст. 702 ГК РФ), но со множеством лиц на стороне подрядчика (п. 1 ст. 308 ГК РФ);
- в рамках подрядных отношений, образуемых по модели «генеральный подряд – субподряд» (ст. 706 ГК РФ). Договор подряда с заказчиком заключает руководитель ВТК, который затем заключает договоры субподряда с членами ВТК;
- между членами ВТК может быть заключен договор простого товарищества либо договор о совместной деятельности (п. 1 ст. 1041 ГК РФ).
Ни одна из указанных возможностей ординарного гражданского правопорядка не реализуется через институт определения условий участия в научной группе, установленный Российским научным фондом. Иначе говоря – научная группа не является эквивалентом временного творческого коллектива, хотя, как отмечает Ю.В. Степаненко и являются формой осуществления конституционной нормы о свободе творчества.
Каждый из участников научной группы выступает в качестве самостоятельного ученого-исследователя и объединение воли в единстве осуществления деятельности происходит исключительно в парадигме научного поиска и ответственным за деятельность группы выступает исключительно ее руководитель. При таких обстоятельствах следует разделить субъектность научной группы и указать на факт ее существования в научном поиске и отсутствие в финансовых отношениях, складывающихся между членами группы как физическими лицами и соответствующим фондом.
В сопоставимой зарубежной практике доминирует модель, при которой научная группа признается ключевой организационной единицей научного процесса, однако ее цивилистическая субъектность, как правило, опосредована через учреждение-носителя прав (университет, исследовательский институт, некоммерческая организация) либо через договорные сети между несколькими организациями. Европейские рамочные программы (Horizon 2020 и Horizon Europe) исходят из того, что грантополучателями выступают юридические лица – «бенефициары», а научная группа проявляется в лице «Principal Investigator/Project Coordinator» и команды, чья идентичность и состав фиксируются в заявке и соглашении о гранте. Коллективный субъект научного поиска институционализируется через обязательные «консорциумные соглашения» между бенефициарами, где детально урегулированы управление, распределение задач, права на фоновые и вновь создаваемые результаты, порядок публикаций, обмен данными и разрешение конфликтов. При этом права на результаты принадлежат бенефициарам, а не командам как таковым; участникам-гражданам государств-членов, входящим в команды, принадлежат личные неимущественные права авторов и законодательно гарантируемые в отдельных юрисдикциях доли вознаграждений за служебные изобретения.
Европейский исследовательский совет (ERC) придает центральное значение руководителю проекта (PI), чья научная независимость и полномочия по формированию команды гарантируются грантовыми условиями, но финансовым контрагентом выступает принимающая организация. Внутренние «charter» лаборатории и «lab manuals» закрепляют дисциплинарные и этические стандарты группы и служат своего рода внутригрупповым договором, наделяющим руководителя полномочиями по управлению и распределению ресурсов, вплоть до механизмов исключения участников из проекта при нарушениях.
Практика Национального научного фонда США (NSF) и Национальных институтов здравоохранения (NIH) также демонстрирует, что гранты выдаются организациям, а PI несет фидуциарную ответственность за целевое использование средств и научные результаты. Конструкции «collaborative research» реализуются через параллельные награды сопряженным организациям и соглашения о субнаграждениях; взаимодействие команд поддерживается меморандумами о взаимопонимании и политиками по совместному руководству проектом. Неформальные или неинкорпорированные объединения исследователей редко выступают прямыми получателями финансирования: исключения связаны с узкими программами или пилотными инициативами, и даже в этих случаях от исполнителей требуют наличия агентной инфраструктуры, способной администрировать грант. Важным инструментом управления становятся планы управления данными (Data Management Plans), требования по открытой науке и научной добросовестности, включающие распределение ролей в соответствии с таксономией CRediT, что, по сути, закрепляет внутри команд предсказуемую «архитектуру ответственности» без придания группе статуса юридического лица.
В своем исследовании Г.С. Бережная указывает, что британская модель (UKRI) и немецкая (DFG) модели подтверждают ту же логику. Грантовые соглашения заключаются с университетами и институтами; проектный руководитель и соисполнители формируют научный центр ответственности, но все имущественные права и обязательства локализованы у организации-бенефициара. В Германии институт «Forschungsgruppe» и программы «Sonderforschungsbereiche» конституируют устойчивые коллективы на многолетний период, однако внешние контракты и имущественные операции осуществляются соответствующими учреждениями. Правовой режим служебных изобретений и вознаграждений исследователям дополняет эту конструкцию, оставляя коллективную субъектность на уровне научной самоорганизации. Французский ANR, японские JSPS и AMED, китайский NSFC придерживаются схожих принципов: координатор проекта управляет командой, но грантодатель взаимодействует с юридическим лицом. В группе обязательным становится внутренний договор, унифицирующий правила управления, публикационной политики и распределения прав на результаты между организациями.
В странах общего права существуют правовые конструкции неинкорпорированных объединений, обладающих ограниченной процессуальной правосубъектностью, однако крупные грантодающие организации избегают заключения соглашений с такими объединениями в силу рисков ответственности и слабости систем внутреннего контроля. Вместо этого поощряется заключение детализированных соглашений между организациями-участниками и принятие командных «charter», включающих: принципы авторства и признания вкладов; процедуры принятия решений и разрешения конфликтов; правила доступа к оборудованию и данным; стандарты соблюдения этики и открытой науки; матрицы ответственности по бюджетным статьям и метрикам результата. Наблюдается тенденция к «мягкой юридизации» научной группы: признание ее как управленческой и эпистемической единицы внутри институционального правосубъектного контура бенефициара (научного или учебного центра), а не как автономного участника гражданского оборота. Таким образом, международный опыт подтверждает рациональность разделения двух уровней: научная группа – субъект научного поиска с реальной управляющей волей и распределением ролей; юридическое лицо (научная организация) – субъект имущественного оборота, несущий внешнюю ответственность и принимающий на себя права и обязанности по гранту.
Для российского контекста эти наблюдения значимы по двум причинам. Во-первых, действующая конструкция, при которой фонды вправе передавать гранты физическим и (или) юридическим лицам, а научная группа формируется и управляется согласно регламентам фонда и организационным актам исполняющей организации, согласуется с мировыми стандартами. Во-вторых, практики управления, формализующие внутригрупповые отношения (типовой внутригрупповой договор, план авторства и распределения прав на результаты, план управления данными и открытым доступом, кодекс этики и процедура конфликт-менеджмента), позволяют компенсировать отсутствие у группы гражданско-правовой правосубъектности без необходимости создавать новую организационно-правовую форму. Иначе говоря, «субъектность» группы проявляется как договорно-организационная и эпистемическая, а имущественная субъектность концентрируется у бенефициара-грантополучателя, который и несет внешние риски и публично-правовые обязанности.
Комбинирование результатов выполненного анализа позволяет сделать несколько обобщающих выводов и предложений. Во-первых, следует закрепить на нормативном уровне дуалистическое понимание субъектности научной группы: в сфере научного поиска она признается самостоятельным коллективным субъектом со своей управленческой волей, структурой ролей, стандартами ответственности и репутацией, тогда как в сфере гражданского оборота продолжает действовать принцип, согласно которому внешними носителями прав и обязанностей остаются физические и юридические лица, указанные в законе.
Во-вторых, для устранения пробела дисциплинарной управляемости и предотвращения конфликтов целесообразно институционализировать «внутригрупповой договор» в качестве обязательного элемента грантовых отношений. Его содержание должно предусматривать порядок принятия решений, разграничение полномочий руководителя и исполнителей, критерии авторства и порядок признания вкладов, правила обращения с данными и оборудованием, конфликты интересов, механизм разрешения споров и санкции за ненадлежащее исполнение обязанностей в пределах трудовых и гражданско-правовых связей участников. Такой договор не меняет внешней правосубъектности, но формирует внутри группы предсказуемые и юридически верифицируемые правила, усиливая единство воли без жесткой «корпоратизации» научного коллектива.
В-третьих, разумно уточнить фидуциарные обязанности руководителя научной группы в типовых грантовых соглашениях: добросовестное и разумное управление общим ресурсом проекта в интересах достижения заявленных результатов, предотвращение конфликта интересов, обеспечение справедливого признания вклада, сохранность данных и оборудования, своевременная отчетность. Уточнение таких обязанностей позволит связать управленческие решения с персональной ответственностью руководителя перед фондом и организацией-исполнителем и обеспечит практическое наполнение «единства воли» группы.
В-четвертых, учитывая появление центров коллективного пользования и сложных инфраструктурных проектов, следует поощрять создание межорганизационных консорциумов на договорной основе с детальной регламентацией доступа к оборудованию, режимов ответственности и страхования рисков. В отличие от советских ВТК такие консорциумы не нуждаются в самостоятельной правосубъектности: их функциональная цель достигается через сеть договоров между юридическими лицами при наличии четких внутригрупповых правил.
Тем самым предлагаемый подход сохраняет устойчивую правовую архитектуру, в которой участниками гражданского оборота выступают физические и юридические лица, а научная группа – обретает ту степень правосубъектности, что позволит обеспечить дисциплину и координацию в научном поиске.